Калужский пленник

Итак, Кавказская война XIX век а получила достойное завершение: легендарный имам Шамиль был взят в плен и отправлен на поселение в Калугу . Он неизбежно должен был стать центральной фигурой диковинного зрелища, и он им стал.
7 сентября (25 августа по ст. ст.) исполнится 150 лет со дня пленения имама Шамиля – события, которое фактически положило конец полувековой Кавказской войне. И хотя военные действия в горах продолжались еще пять лет, историки считают именно эту дату днем окончательного воцарения России на Кавказе.
Юбилей скорее всего пройдет тихо и буднично, во всяком случае, на это очень надеются руководители российских правоохранительных органов и силовых структур. Из центра администрациям Дагестана, Чечни, других северо-кавказских республик дано негласное указание не создавать вокруг памятной даты нездорового ажиотажа. Оно и понятно: фигура Шамиля исторически неоднозначна, ее активно используют в своей идеологии мусульманские экстремисты, и в то же время портреты имама, как правило, шитые шелком и золотом, соседствуют в кабинетах кавказских чиновников с маленькими протокольными фотографиями Путина и Медведева.
Между тем отношение Российской империи к Шамилю как к противнику было более чем корректным и уважительным. Имама петербургский суд приговорил всего лишь к ссылке и отправил не на Колыму,
а в тихую, комфортную Калугу, где не только уездные власти, но и все местное население лезло из кожи вон, чтобы высокий гость чувствовал себя как дома.
Для Шамиля за казенные деньги был снят огромный купеческий дом, ради него весь город стал ложиться спать и просыпаться раньше, поскольку именно такой распорядок дня был по душе имаму.
Об этом удивительном эпизоде жизни Шамиля, ставшем ярким свидетельством того, что императорская Россия действовала на Кавказе не только оружием, но и благородством, и непомерным уважением к традициям горских народов, рассказывает наш автор Светлана Еремеева.

Гостиница с прибывшим пленником осаждалась толпами любопытных. Они заглядывали в щелки забора дома, где поселилась семья Шамиля. Местные дворяне и приезжие военные представлялись бывшему имаму согласно новому ритуалу. Время и место В прошлом оживленный торговый центр, Калуга в середине XIX века превратилась в тихий провинциальный город – с уже устоявшимися привычками и еще не изжитыми амбициями. Жизнь проходила мимо – Ока обмелела, железные дороги оставались в стороне. В середине 60-х это был комфортный и славный провинциальный город с населением 36 613 человек. Отсутствие бурного настоящего часто заставляло обратиться к славному прошлому. В “Памятной книжке Калужской губернии на 1862 и 1863 годы” была помещена статья “Историче- ские сведения о городе Калуге”, заканчивающаяся воспоминаниями о “знаменитых пленниках, в разное время живших в Калуге”. Город в центральной части России с относительно мягким климатом издавна был местом почетного заточения “южных гостей”. Еще во времена Ивана Грозного здесь 17 лет прожил крымский посол Ян-Болдый. В 1786 году на житье в Калугу был прислан последний крымский хан Шагин-Гирей. В 1823 году – султан Малой Киргизской орды Аругиза Абул-газеви со свитой. В 1834–1835 годах в городе жила грузинская царевна Фекла Ираклиевна с детьми. На момент выхода “Памятной книжки” Калуга могла похвастаться новым знатным пленником – Шамилем. Для него за 900 рублей в год сняли у помещика Сухотина на Одигитриевской улице трехэтажный дом. Он строился еще до введения регулярного плана города и потому не выходил фасадом на красную линию улицы. Двор и сад, обнесенные стеной, как нельзя лучше подходили для жизни мусульманской семьи. Внутреннее убранство дома переделали по просьбе имама – архитектор князь Вадбольский попытался уяснить и учесть все особенности быта необычных постояльцев. 13 комнат распределялись между членами семьи Шамиля – в Калугу приехали две жены, два сына, две невестки, два зятя, четыре дочери и прислуга. Балкон “диванной палатки”, как называл свою комнату в бельэтаже Шамиль, выходил в сад, где гуляли жены и дочери. В самом саду построили и небольшую мечеть. Диванная палатка была убрана в зеленый цвет: занавески, ковер, софа…

Действующие лица
Легендарный вождь борьбы за независимость Кавказа, сумевший объединить раздробленные владения Дагестана и Чечни в единый, живший по законам шариата имамат, харизматический национальный и духовный лидер, Шамиль был фигурой драматической. Жизнь его овеяна легендами. В младенчестве он был близок к смерти, но появившийся белый орел дал знак долгой и необыкновенной жизни. Шамиль должен был умереть от ран после тяжелого боя в 1832 году, но ему, истекающему кровью, явилась та же птица, и он понял, что его миссия на Земле не окончена. Шамиль, не просто получивший прекрасное мусульманское образование, а прошедший школу суфизма (исламского мистического познания истины), жил не по земной логике. В ряду особых поступков стояло и решение о плене: для столь мужественного человека погибнуть и обеспечить себе рай было бы делом более естественным. Но, судя по всему, Шамиль знал, что время его смерти еще не наступило. При сдаче в плен он сказал, что уповает лишь на волю Всевышнего… Смирения во всем этом не было вовсе. Антагонистом в этой драме выступал российский император, точнее – императоры. Николай I позволил себе царский жест по отношению к Шамилю: отданный в заложники сын имама находился под личной опекой царя. Александру II предстояло решить, как вести себя с человеком, 25 лет воевавшим с Россией. Делать его мучеником было опасно. Не только прагматика, но и любовь к красивым жестам привели к тому, что знатный военнопленный был всего лишь сослан в Калугу. По дороге царь лично встретился с Шамилем и пообещал, что они будут друзьями. Шамиль прибыл в Калугу 10 октября 1859 года. Соседский мальчик увидел его таким: “Роста выше среднего, большая борода рыжеватая, но, говорят, он ее красил. Лицо худое. В руках палка (вроде священного посоха) с бриллиантами на набалдашнике. Чалма (белая) на голове, а верхнее платье вроде священнического с широкими рукавами”. Человек огромной нравственной дисциплины, ориентированный на собственный внутренний мир больше, чем на изменчивые внешние обстоятельства, Шамиль вел в Калуге

тот образ жизни, который находил единственно правильным: с ежедневным пятиразовым намазом, первый из которых творился до восхода солнца, с соблюдением постов и аскетизмом в быту. Калужские власти и общество всячески старались развлечь колоритного старика, не замечая, что они приспосабливаются под него больше, чем он под них: распорядок дня Шамиля предполагал ранний сон, и светские мероприятия в городе стали начинать раньше.

Счастье взаимного непонимания
Наивному взору представлялась дивная картина. Российское общество с открытой душой встретило недавнего заклятого врага и принялось очаровывать его достижениями культуры и цивилизации. Шамиль, которому было уже за 60, с юношеским любопытством вглядывался в иную жизнь. Он гулял по городу (в сопровождении пристава и переводчика), посещал всевозможные публичные увеселения – от театра до цирка, совершал экскурсии в гимназии и благотворительные заведения, осматривал с одинаковым интересом и бумажную фабрику под Калугой, и Монетный двор в Петербурге. На балах и концертах он сосредоточенно и молча наблюдал за происходящим и уезжал домой к обязательному вечернему намазу. Интересовался Шамиль даже православным богослужением, высказывая, однако, удивление по поводу крестных ходов, где люди молятся стоя, на ходу. Дома же Шамиль часами просиживал над арабскими книгами и рукописями своей библиотеки, недоступной для неверных. Жизнь его была чиста, и он сохранял авторитет духовного лидера – русскому правительству приходилось всячески сдерживать потенциальный поток паломников. Внешний интерес не означает принятия. Восточная вежливость не означает даже удовлетворения. Каждый играл свою роль, и играл хорошо. Деловые письма Шамиля всегда были преисполнены чувством благодарности и преданности русскому правительству. В частных же он мог подписаться: “находящийся в руках неверных раб Божий Шамуил”. В воспоминаниях современников о Шамиле приводится множество фраз, тронувших собеседников до слез. Например, на вопрос, понравился ли ему балетный спектакль, Шамиль ответил: “Пророк обещал нам это только в раю. Я очень счастлив, что успел еще на земле это увидеть”. По поводу условий своего пленения он не раз повторял: “Не ожидал этого, и теперь мне стыдно, я не могу смотреть на вас прямо и всей душою был бы рад, если бы мог провалиться сквозь землю…” или: “Если бы я знал, что здесь мне будет так хорошо, я бы давно сам убежал из Дагестана”. Шамиль не лгал. Просто он выражал положенные по ситуации чувства в стилистических формах восточного этикета. Что было у него на душе – Шамиль демонстрировать не собирался. Он мог сколь угодно долго разглядывать магнит в физическом кабинете гимназии, но то, что небо из хрусталя, он точно знал из Корана, который всегда оставался для него верховным авторитетом. Он мог с интересом наблюдать за танцующими парами, а потом ядовито поинтересоваться, не холодно ли дамам в декольтированных платьях. Он мог искренне радоваться природе на даче и при этом игнорировать жалобы местных крестьян, поля которых вытаптывали его джигитующие родственники. Он поддерживал беседу до тех пор, пока дело не касалось побед русских над горцами. Он избегал говорить о своих военных подвигах. Его пристав А. Руновский пытался объяснять это природной скромностью пленника. Отношения с приставами – отдельная история. Наивный штабс-капитан Руновский вполне устраивал Шамиля. Гораздо меньше ему нравился сменивший его полковник Пржецлавский, который служил на Кавказе, знал Коран, обычаи и, как минимум, один из языков горцев. Пржецлавский видел больше, чем ему собирались показать, и понимал больше, чем ему предлагалось понимать. Шамиль сделал все, чтобы сместить его. Руновский искренне полагал, что должен внимательно присматривать за недавним врагом, и царь лично поблагодарил его за службу. Пржецлавский же возмущался услышанным от Шамиля: “Ты поставлен при мне правительством для того, чтобы быть мне полезным советами, быть ходатаем в моих нуждах и просьбах!”. А зять Шамиля Абдурахман в своих воспоминаниях заявляет однозначно: “Поставили также при имаме человека, которому Шамиль сообщал бы о своих нуждах, а тот писал бы о них царю”.

Увидеть Мекку и умереть
Шамиль знал, что его последняя жизненная задача – попасть в Мекку. Он пытался выдвинуть это условие еще в переговорах о плене – ему оставили надежду. Он регулярно обращался по этому поводу к царю. Решительным шагом на этом пути была инициатива принятия присяги на верность и подданство государю императору. Он все же выехал из России в 1870 году, и когда после Мекки отправился в Mедину, при виде ее куполов заплакал. В молельне Мухаммеда Шамиль просил Аллаха об одном – дать умереть здесь. Аллах внял его мольбам. 4 февраля 1871 года великий имам Шамиль “переселился к чистоте Его милосердия”. Тело его принесли к могиле пророка Мухаммеда и оставили над ней для молитвы. Все предначертанное сбылось. История эта для России поучительна. В тупиковой, казалось бы, ситуации был найден выход. Как писал Абдурахман, “возвратился имам из Петербурга, скованный и плененный цепями оказанных ему милостей и связанный по рукам путами проявленного по отношению к нему почитания”. Но Шамиль был пленником, а не рабом. Окружение имама считало его близким к пророкам. По отношению к нему применялись понятия “зульмат” (священное помрачение) и “карамат” (ясновидение), свидетельствующие, что он прошел три из четырех ступеней пути суфия. Последней оставалась святость. Шамиль вел свою последнюю и беспощадную борьбу за чистоту веры в самом себе уже в Калуге. Кто победил в той давней войне красивых жестов на калужском театре военных действий? Неизвестно. Два сына Шамиля в 70-е годы XIX века служили в турецкой армии, один – в русской.



Система Orphus
Print Friendly, PDF & Email

Last modified:

Добавить комментарий

Pin It on Pinterest